1.
Впечатление – маленькое, зато про кино.
Я видела две первые серии «Мастера и Маргариты». И хватит. Интереса осталось от силы на то, чтобы взглянуть на самих, еще пока не виданных, Мастера и Маргариту.
Если полякам – сколько уже лет назад? – в их ужасающей, на мой вкус, экранизации романа удалось вызвать хотя бы резкое неприятие, то Бортко, увы, и до этих высот не добрался. Цитата (вообще-то из Апокалипсиса, для меня из «Бесов» Достоевского), пожалуй, к месту: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч, о, если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих».
Сильный актерский состав играет? Сильный, только делать ему там нечего, он ничего и не делает. Опыт «Собачьего сердца» растворился в тумане «Идиота», чтобы прийти к… да ни к чему ни прийти! Тем более обидно, что с именами актеров, задействованных в постановке, конечно, связываются определенные ожидания, не раз уже оправдывавшиеся. Да, мне кажется, что Басилашвили не подходит на роль Воланда, а Абдулов – на роль Коровьева, но какое кому дело до того, что мне кажется! В конце концов, убедите меня, г-н режиссер, убедите в том, что Воланд, которого вы нашли, хорош. Что одно из воплощений Коровьева было именно таким. Для этого мало прочитать текст по ролям, выдавая все мысли и «сказал про себя» за реплики, в результате чего герои подчас предстают полными болванами. Полагаю, к примеру, что прокуратор Иудеи произносил вслух далеко не все, что думал. Кстати, это мелочи, это я придираюсь. Главное, что картинка мертва. Пока один говорит, всё остальное замирает – мира нет, он не живет, замирают и остальные персонажи, в том числе те, к кому обращена его речь. Если Каифа говорит Пилату о шуме на площади, то только после слов: «Ты слышишь, Пилат!» – этот шум и раздастся, не раньше, потому что на тот момент существуют всего одни уши, уши Пилата. Даже музыкальные темы возникают исключительно как чертики из табакерки.
Милая все-таки выдумка – сериалы, позволяют не думать, как уместить книгу в двухчасовой фильм. Читай себе вслух потихоньку, глядишь, управишься. Зритель, заметьте, опять в безопасности, как в сериалах и полагается. («Спокойствие, только спокойствие»). Он сторонний наблюдатель и только, он удобно устроился на диване, чтобы под чаек или что там еще ему по вкусу «ознакомиться». Дыхание ровное, пульс 60 ударов в минуту, поехали!
А говорить, в общем-то, больше и не о чем: пациент (фильм; не подумайте, что зритель) скорее мертв, чем жив, а так ли важно знать в данном случае, потел ли больной перед смертью?
2.
Проглядела я свои заметки-впечатления и легко выяснила (вспомнила), что пишу их исключительно по отрицательным поводам. Нехорошо. Захотелось разбавить, в результате, во-первых, воздержалась от заметки о «Черновике» Лукьяненко, просто обругала его знакомым, рискнувшим поинтересоваться моим мнением, изустно. Лукавлю, между прочим, не воздержалась, тут же ведь и скажу пару слов: начало было хорошим, затягивало и увлекало, длилось это счастье, наверное, страниц 80-100. Из четырехсот. А дальше все увяло, стало очень скучно – штампы, общие слова, на эту тему он, кажется, сказал все еще, что мог, в «Рыцарях сорока остров»; героев поделил на иных и не-иных еще в «Дозорах» – про «Сумеречный дозор» все-таки почти ничего не скажу. Это самое почти: кроме отдельных фенечек, ничего не понравилось. «Последний» и читать не буду. Лучше перечитаю «Искателей неба», что ли. В общем, сырой «Черновик» – он черновик и есть. Потрясло начало рецензии на него в «Книжном обозрении»: там в первой же фразе Лукьяненко назвали мастером финалов. Мол, его роман может вяло тянуться, едва развиваться, провисать, но финал, о, этот финал, он будет великолепен! Вопрос: а читал ли уважаемый рецензент хоть что-нибудь из произведений Лукьяненко до конца? Там же, в «КО», проскочила информация о том, что все нестреляющие ружья, висящие на стенах башни функционала, нужны, так как это, говорят, первая часть эпопеи, а ля «Хроники Амбера». От этого стало еще грустнее, потому что никакие длинноты (тем более растянутость на много томов) не объясняют и не извиняют слабости произведения. О чем это я? Не поверите! О «Семи самураях».
Итак, чтобы впечатления не выглядели так брюзгливо, как сейчас, я, во-первых, воздержалась от высказываний по поводу
Итак. В связи со сказанным чуть выше о фильме «Мастер и Маргарита» начну (наконец!) с цитаты:
«Чтобы писать сценарии, нужно прежде изучить великие романы и драмы, написанные до тебя. Надо понять: откуда берутся чувства, которые бередят твою душу. Какие страсти требовались самому автору, чтобы изобразить героев, события? Читать нужно внимательно – пока не получишь ответ на все эти вопросы» (Акира Куросава). Взял бы это кто на заметку, что ли...
На самом деле, я ничего не знаю о Куросаве (даже не уверена, можно ли склонять его фамилию), но после «Семи самураев» как-то сам собой отпал вопрос, почему он великий режиссер. И здесь важно не «знаю, как это снято», а «чувствую».
Три с лишним часа медленно разворачивающейся короткой истории: Япония, XVI век, крестьяне бедной деревни, зная, что на них должны напасть разбойники, нанимают только за кров и пищу семерых самураев, чтобы те защитили их. Собственно, всё. Остальное – лица, движения, музыка, ритм, страх смерти, простота смерти и чудо жизни; взаимоотношения самураев и крестьян, ужасающих и своей полной запуганностью, и жестокостью. Остальное – ожидание рассвета и нападения, которое он несет, смех и слезы, хвастовство и застенчивость, ненависть и трусость. А еще нежелание убивать и убийства, могилы самураев с вонзенными в них мечами – горе приносит смерть каждого – и могилы крестьян, павших «без числа», не потому что их так много, там и разбойников-то всего человек сорок, просто никто не считает, сколько крестьян погибло.
Нигде так четко не ощущить положение наемного воина (как и его гордость – посмотрите на лица самураев вместе с крестьянами, которые выбирают, к кому из них можно осмелиться подойти). Это мир крестьян. Как говорит в конце один из самураев: «Это они победили». Победу одержали воины, но принадлежит она крестьянам, людям, кстати сказать, с очень короткой памятью и практически отсутствующей перспективой восприятия событий – разбойники все не нападают и вот уже кто-то бормочет: «Долго мы будем еще кормить этих жадных самураев?».
От комического до трагического даже не шаг – меньше. Объединились они в образе одного из самураев, вернее, того, кто выдавал себя за самурая: он крестьянин, оставшийся сиротой в детстве, когда на его деревню напали, он ненавидит самураев, но и пытается стать одним из них, он смеется над крестьянами, но не может уйти от своего прошлого и винит в том, что крестьяне таковы, самураев. Смешной, надоедливый, крикливый, он при этом связывает нанятых воинов и деревню.
Иногда смех граничит с ужасом: старуха, едва стоящая на ногах, пришла добивать разбойника, попавшего в плен, и никакие самураи не удержат крестьян, набрасывающихся на пленного стаей.
Самураи не только воины, они военачальники, которые организуют оборону деревни, но не самураи научили крестьян убивать – недаром у одного из них находится не один комплект доспехов, снятых с самураев, которых крестьяне так же стаей забили бамбуковыми копьями. Не знаю, когда в Японии появилось огнестрельное оружие, но у разбойников есть несколько ружей – артефактов почти мифических: кажется, всех погибших самураев убивают именно из ружья. Ран оно не наносит: либо мимо, либо насмерть.
Потрясает эпизод в крепости разбойников: самураи поджигают крепость, пока ее хозяева крепко спят, крупным планом дано лицо женщины (украденной когда-то разбойниками жены одного из крестьян), она просыпается, видит огонь – испуг, полуулыбка, даже меньше... И женщина тихо ложится обратно.
Что ж, моя цель в данном случае – выразить восхищение, потому что глубоко тронувших эпизодов можно вспомнить множество. Просто называть их не хочется – лучше посмотреть, анализировать тоже – лучше подумать.
Значит, на этом – благодарности, восхищении, грусти – пока и остановлюсь. На очереди «Оливер Твист» Полански и следующий «Поттер».
Декабрь 2005