Если бы Эрику, маленькую дочку королевского садовника, спросили, что она любит делать больше всего, она бы наверняка сказала: «Игрушки». Нет, не играть, больше всего ей нравилось их шить и дарить тем, кто ей нравился. Все ее игрушки улыбались – красным шелком она вышивала им улыбки и приделывала алые язычки. Самой Эрике тоже часто дарили игрушки: «Спасибо», – всегда говорила она, но нередко прибавляла: «Только почему он не улыбается?» И тут же вышивала улыбку и ему.
Еще Эрике ужасно нравился сын королевского гонца, веселый и хитрый мальчишка, который вечно что-то выдумывал. Они часто играли вместе.
А потом, когда они выросли, он как-то раз пригласил Эрику на праздник летнего солнцестояния. По правде сказать, она бы и так пошла, но одно дело идти с родителями и подружками, и совсем другое – с Паулем… Накануне весь вечер она помогала отцу. Представляете, сколько нужно цветов, чтобы в праздник украсить королевский дворец? На следующий день, наряжаясь, Эрика посмотрела на себя в зеркало: «Что-то я какая-то грустная сегодня… и усталая», – подумала она, но тут вспомнила о своих игрушках, достала красные шелковые нитки, сшила улыбку и себе тоже, надела ее и пошла на праздник.
«Ты красивая, – сказал ей Пауль во время танца. – У тебя такая улыбка!» Она ничего не отвечала, только улыбалась и смотрела на него, а когда он попытался ее поцеловать, вырвалась и убежала.
Эрика так устала за эти два дня, что уснула, даже не сняв улыбки, а ночью ей приснился сон. Вокруг собрались ее игрушки, они улыбались ей. «Наконец-то попалась!» – сказал лисенок и потрогал бархатной лапкой ее улыбку. «Сшито хоррошо, хоррошо», – пробурчал плюшевый мишка, усаживаясь на одеяло. «Поссмотрим, что ты теперь ссскажешшшь, никуда от насссс не денешшшься», – шипел тряпичный удав. Только сейчас она увидела, как от злой радости блестят у них глаза, как скалят они зубы, прикрытые шелковыми улыбками. Эрика испугалась и проснулась. «Нашшша, нашшша!» – раздавалось у нее в ушах, но в комнате стояла тишина, все игрушки застыли на своих местах, она сняла улыбку и снова крепко уснула.
Утром она была ужасно рассеянна и все путала, отец даже рассердился на нее. Когда он ушел в дом, она расплакалась и надо же, чтобы как раз в этот момент появился Пауль. Эрика только и успела, что вытереть слезы, но он не заметил ни ее бледности, ни заплаканных глаз: «Послушай, – сказал он, – я всю ночь вспоминал твою улыбку…» Он даже договорить не успел – она спохватилась, что улыбка осталась лежать на столике у кровати, и бросилась в дом. Когда она вышла, Пауля уже не было.
Вскоре Эрика поняла, что носить улыбку все время очень удобно. Никто не спрашивает: «Почему ты сегодня грустная? Ты злишься? Тебе больно? Почему ты плачешь?» Нет, нет, у нее все хорошо. Когда на нее сердились, не обращали внимания, если ее обижали, она улыбалась. Вечером, приходя домой, она обычно снимала улыбку и после этого становилась усталой, печальной, словно бы гасла. «Что с тобой? – однажды спросила ее мать. – Тебя кто-то обидел?» – «Еще и ты! – закричала вдруг девушка в ответ. – Я не могу все время улыбаться! А тут еще и ты со своими вопросами!». С этого дня она уже не снимала улыбку и на все «как у тебя дела?» отвечала: «Хорошо».
Паулю и сначала-то нравилось, что она всегда веселая, а потом и подавно: что ни скажи, она только улыбнется в ответ, ни ссор, ни обид. Только раз Эрика попробовала пожаловаться: «Ты делаешь мне больно», – но при этом она улыбалась, и он не поверил.
Однажды вечером она обнаружила, что не может снять улыбку, так плотно та приклеилась к ее собственным губам. Как только девушка закрыла глаза, игрушки вокруг нее ожили и двинулись к ней. Эрика поскорее встала, умылась холодной водой, ей было так страшно, что несколько ночей она старалась не спать вовсе, а когда наконец не выдержала и уснула, то увидела, как игрушки столпились вокруг, только теперь они были большими – с нее ростом, или это она сама стала маленькой? Они схватили ее и понесли куда-то, а она боялась кричать и не могла плакать, только вся сжалась, а на губах у нее по-прежнему играла улыбка.
– Эрика! Эрика! – услышала она вдруг сквозь сон голос отца. – Эрика, проснись!
Она рванулась ему навстречу, просыпаться было так тяжело! Потом сон вдруг отпустил, задыхаясь, девушка пришла в себя. Она сидела у стола, там же, где сморил ее сон, дверь в ее комнату была заперта. Эрика встала и открыла отцу.
– Девочка моя, что с тобой? – тревожно спросил он.
Ей хотелось закричать, заплакать, спрятаться у него на руках, как в детстве, но она не могла и потому только улыбнулась в ответ:
– Все хорошо.
Они так и стояли на пороге. Отец нерешительно переступил с ноги на ногу. Откашлялся.
– Сегодня утром приходил Пауль, – наконец сказал он, почему-то пряча глаза. – Говорил со мной и матерью, просил твоей руки. Мы пока отказали… Подожди. Я не понимаю, что с тобой, только что-то ведь не так, а ты молчишь, и я даже не знаю, что происходит. Тебя кто-то обижает? Или напугал?..
Все так же молча она мягко отстранила отца и опять заперлась у себя.
Теперь она старалась почти ни с кем не встречаться, даже домашние, казалось, начали ее избегать, и никто не знал, что когда Эрика засыпала, пугалась, злилась или страдала, она становилась куклой.
Ночью – Эрика не спала – в окно ее комнаты постучали. Она выглянула и увидела Пауля: «Ты совсем пропала, – зашептал он, – даже не выходишь. Тебя родители не выпускают? Это из-за меня? Прости, я не думал, что так выйдет, – он немного помолчал, но не дождался ответа. – Слушай, давай убежим! Меня посылают в другой город, на службу к брату короля, там нас никто не знает, и мы с тобой заживем!.. Я еду через три дня, если согласна, приходи на опушку леса, к дороге, я возьму тебя с собой». Эрика только кивала и улыбалась в ответ.
«Нас там никто не знает. Никто не знает, – думала она, укладывая вещи – несколько платьев да кое-какие мелочи. – Там все можно будет начать с начала. И с Паулем… Я буду другой. Все другое. А когда мы поженимся, улыбаться будет необязательно, я сниму эту улыбку. Нет! Я буду улыбаться сама, когда захочу». Три дня пролетели как миг, рано утром Эрика выскользнула из дома, таясь и оглядываясь, побежала к опушке леса ждать Пауля. Солнце еще не поднялось, ей было холодно и страшно, и когда Пауль наконец появился, она улыбалась ему почти по-настоящему.
В городе Паулю отвели маленький домик рядом с дворцом, и Эрика тут же принялась хлопотать по хозяйству. К вечеру она так устала, что уснула прямо в гостиной, на диване, и Пауль, вернувшись, не нашел ее, а куклу он в сумерках не заметил среди подушек. Услышав сквозь сон, как он ищет, зовет ее, Эрика так обрадовалась, что проснулась. Она встала и замерла посреди комнаты, не узнавая дома, – тут-то и вошел Пауль и тоже в растерянности остановился.
– Откуда ты взялась? – спросил он. – Я зову, везде ищу тебя – тебя нет.
– Представляешь, уснула, – смущенно сказала она, – прямо тут… в кресле.
Рядом действительно стояло кресло с высокой спинкой, развернутое к окну.
– Чудно, – Пауль пожал плечами. – Как я мог тебя не заметить?
– В комнате темно, – откликнулась Эрика. – Я принесу лампу?
– Подожди. Я хотел поговорить с тобой. Садись, – он потянул ее за руку и усадил в кресло, а сам встал напротив. – Эрика, слушай… Выходи за меня? Тут сегодня уже спрашивали, кто ты и что тут делаешь, я сказал – жена.
– Ты только поэтому?.. – Эрика боялась, что станет куклой – прямо сейчас, здесь, у него на глазах.
– Послушай… Ну, это нечестно! Мы же так и хотели. Я… Куда ты?
Не дослушав, Эрика вскочила, убежала в комнату, которую выбрала для себя еще днем, и заперлась там. Она-то думала, стоит ей уехать из дому, и все пройдет. Как объяснить ему, что она превращается в куклу? Как она сможет скрывать это, став его женой? Что ей делать?
Первое время Пауль действительно ничего не замечал, но и не узнавал своей прежней, веселой Эрики. Тоска по дому, страх, усталость, растерянность – все навалилось на нее разом, и ей часто казалось, что взгляни она в зеркало достаточно быстро, оттуда ей улыбнется кукла. Она сдерживалась изо всех сил, чтобы Пауль ничего не заподозрил, и улыбалась, улыбалась ему. И вот однажды…
Однажды он вернулся гораздо раньше обычного, Эрика еще не ждала его и сидела около окна бледная, с заплаканными глазами и неизменной улыбкой на губах, которая казалась странно чужой на ее измученном лице. «Будто приклеенная», – неприятно кольнуло Пауля.
– Ты можешь перестать улыбаться? – спросил он.
Эрика подняла глаза.
– Прости, не слышала, как ты вошел. Я думала, ты позже, у меня еще ничего не готово. Пойду на кухню.
– Не надо, постой. Иногда я думаю, что, может, вообще зря привез тебя сюда. Ты как будто все время притворяешься.
– Пауль! Все хорошо, правда, я только немного устала.
– Если бы я не видел тебя только что, наверное, поверил бы. Молчишь? Хочется схватить тебя за плечи и потрясти хорошенько, заставить закричать, заплакать, рассердиться. Ты… ты как неживая!
Эрика и впрямь замерла. Она едва дышала.
– И прекрати смотреть на меня с этой твоей дурацкой улыбочкой! Видеть ее больше не могу!!
– Прости.
– И перестань извиняться!
Этого Эрика уже не выдержала. Она вся сжалась, ей захотелось спрятаться, стать маленькой-маленькой, незаметной, чтобы гроза прошла, чтобы он перестал на нее кричать…
Пауль вдруг замолчал: там, где только что была Эрика, на полу лежала тряпичная кукла.
По крайней мере, ей не пришлось ничего объяснять. Теперь Пауль сам изо всех сил старался быть осторожным, чтобы не задеть, не обидеть ее, но он и самому себе не признался бы, как ему страшно. Тихие, как тени, чураясь друг друга, они скользили по дому, стараясь не попадаться друг другу на глаза. Сначала Эрика решила, что так даже легче, но потом… Она все чаще плакала, сердилась, но молча, тайком, а значит все чаще и чаще становилась куклой. Это было даже не так плохо: Пауль тогда брал ее на руки, баюкал, разговаривал с ней – куда более искренне, чем с живой Эрикой. Ей это нравилось, она чувствовала себя почти в безопасности. Если бы только не игрушки, по-прежнему пугавшие ее по ночам, можно было бы и совсем не возвращаться. Тем более, что кошмары снились ей все реже и реже. Не мудрено, что однажды она так и сделала: утром кукла не ожила, и когда Пауль постучался к ней, открыть ему было некому. Не дождавшись ответа, он вошел сам и тихонько окликнул ее:
– Эрика! Эрика… – он сел на кровать рядом с куклой. – Мог бы и догадаться, – юноша посадил куклу к себе на колени: – Доброе утро, Пауль! – пропищал он, заставив ее кивнуть. – Доброе утро, Эрика, – Как спалось? – Спасибо, хорошо, видел во сне лошадь, – Ло-о-ошадь? – Да, мы с тобой даже прокатились на ней, – Правда? – Конечно, – он вдруг умолк, встал и быстро вышел из комнаты, забрав куклу с собой.
Он не раз говорил с ней и после, сначала на разные голоса, потом – словно бы сам с собой, а она сидела на диване в гостиной и слушала. Только это Эрика и могла теперь делать. Слушать, да еще улыбаться. Она видела, что Паулю очень грустно, но ничем не могла ему помочь. Дом пришел в запустение, маленький сад под окнами совсем зарос, Пауль пропадал где-то целыми днями. Живой Эрике было бы от этого всего очень больно, но ведь у кукол нет чувств.
Однако через некоторое время что-то переменилось. Пауль смел паутину с самых видных мест и вычистил пыльный ковер. Куклу он пересадил на полку, и Эрика подумала, что он кого-то ждет, но никто не пришел, и она немного успокоилась – в отличие от Пауля, который теперь бегал, хлопотал, приводил дом и себя в порядок. И не зря: однажды вечером он пришел не один, а с девушкой по имени Майя – Эрике она показалась ужасно красивой, – но что было дальше, кукле не довелось узнать: Пауль снял ее с полки, отнес в чулан и там запер. Настоящая Эрика, верно, этого бы не пережила, а кукла все сидела там, где ее оставили, глядя во тьму.
Ни Пауль, ни эта незнакомая девушка, ни сама Эрика не знали, что родители ищут ее. Королевский замок, парк, маленький городок, лес поблизости – они обшарили все, но дочери нигде не было. Потом они вспомнили о Пауле и его сватовстве. Разузнав, куда уехал юноша, садовник оставил все дела на жену и своих помощников и отправился в путь.
Дом Пауля он нашел уже под вечер. Постоял, глядя на запущенный сад: «Нет, вряд ли моя Эрика здесь», – но все-таки взошел на крыльцо и постучал.
Кукла услышала, как Пауль крикнул: «Я открою!». Потом стало тихо.
Старый садовник и юноша стояли в дверях и молча смотрели друг на друга. «Здравствуй, Пауль. Ты не пригласишь меня в дом?» – спросил наконец садовник. «Ну, конечно, – спохватился юноша, пропуская гостя. – Конечно, входите».
Теперь кто-то вошел в гостиную, а потом до куклы донесся голос, и мир перевернулся:
– Я ищу…
– Эрику? – перебил Пауль и понял, что выдал себя.
– Да. Откуда ты знаешь?
– Мне… отец писал, что она пропала. Давно еще. Ее здесь нет.
– Ты разрешишь мне в этом убедиться?
– Пожалуйста, – кукла знала, что сейчас юноша пожал плечами.
– Пауль, кто-то пришел? – это, верно, выглянула любопытная Майя.
– Потом. Уйди, пожалуйста. Ее зовут Майя. Эрики здесь нет.
– Я верю. Да, теперь я верю тебе. Прости, что побеспокоил, но мы с матерью не знаем что и думать, – садовник вздохнул, и кукла поняла, что сейчас он уйдет. Шаги, скрипнула дверь…
– Папа! – изо всех сил вдруг крикнула Эрика и замерла в страхе.
Он рванулся обратно:
– Пауль, ты слышал? Слышал? Она где-то тут!
Садовник, будто обезумев, метался из комнаты в комнату, распахивал двери, шарил под кроватями, в стенных шкафах и за занавесками. Потрясенный, он вернулся в гостиную, беспомощно посмотрел на юношу.
– Ее нигде нет. Но я слышал! Слышал!..
Он снова обошел все комнаты – молодые люди тенью за ним – остановился перед узкой дверцей в стене. «Что здесь?» – спросил он и заглянул в чулан. Прямо на него неподвижно смотрела кукла.
– Смотри-ка, совсем как у Эрики, – грустно улыбнулся садовник, погладив ее по нитяным волосам. Пауль затаил дыхание, но ничего не произошло. – Откуда она у тебя?
– От Эрики. Я соврал вам, она была здесь. Была, но ушла, не захотела остаться, когда я встретил Майю. Я думал, что она вернется домой.
– Очень похожа, – задумчиво проговорил отец, словно не слыша. – Очень. Можно я возьму ее с собой?
Молодые люди переглянулись.
– Берите, – кивнул Пауль.
Садовник взял куклу, попрощался и ушел.
Разыскивая Эрику, он побывал во многих городах, проезжал мимо замков и деревень, переправлялся через реки, но кукла ничего этого не знала: она лежала в дорожном мешке. Только вечерами отец иногда вынимал ее оттуда, сажал перед собой, и тогда они разговаривали. Вернее, это он говорил. Рассказывал ей о маленьком городе, где стоит королевский дворец, о прекрасном саде, о домике, в котором живет он с женой, о своей дочери. А кукла слушала и замирала от страха: она и хотела, чтобы отец узнал ее, и очень этого боялась.
Отец объехал почти все королевство и решил возвращаться домой ни с чем. Он вдруг заторопился: что если Эрика уже дома? И как там жена? Сад? Повернув коня, садовник весь день скакал без отдыха и вечером оказался в городе, где в это время был какой-то праздник. Народу собралось видимо-невидимо! И потому, куда бы садовник ни стучался, он нигде не мог найти ночлег. Наконец ему указали на один дом на окраине города: «Хозяин овдовел недавно, живет один с маленькой падчерицей. Так он пускает к себе постояльцев. Попробуйте там».
Большой дом, на вид прочный и ладный, садовнику не понравился. Как и его угрюмый хозяин, едва кивнувший в ответ на вопрос о том, можно ли у него остановиться. Дело шло уже к ночи, и садовник понимал, что другого места сегодня ему не найти. В доме было так тихо и мрачно! Трудно поверить, что тут живет ребенок. Проворчав что-то вроде: «Комнату сейчас покажут», – хозяин оставил гостя одного. Почти сразу же появилась девочка лет десяти. Маленькая, худая и бледная, в простом темном платье, тихая, как мышка, волосы гладко зачесаны назад. Лицо – его и грустным-то нельзя было назвать, скорее уж каким-то безжизненным – показалось садовнику неприятным, может быть, от того, что губы у нее были так плотно сжаты, словно она никогда не улыбается. «Пойдемте, я провожу вас», – негромко проговорила она и повела его куда-то в глубь дома.
– Как тебя зовут? – спросил садовник.
– Элизабет-Анна-Мария-Джен.
– Имя тебе пока немножко великовато, – неловко пошутил гость. – Может, просто Бетт или Бетти?
Девочка серьезно покачала головой.
– Нет. Вот ваша комната, – они остановились, и в дверь прямо перед ними прошмыгнула служанка.
– Я принесла белье, – сказала она и принялась стелить постель.
– Ты давно тут живешь? – спросил садовник у девочки.
– Нет. Недавно. Мы переехали сюда вместе с мамой, а потом она скоро умерла.
– Что это ты говоришь-то, Лиз? – вмешалась служанка. – Годочка три хозяин с хозяйкой все-таки прожили. Тебе ж тогда и шести не было, как вы к нам перебрались, а сейчас вон прямо девица на выданье.
– Ви, не надоедай гостю своей болтовней, – строго оборвала ее девочка. – Пойдем. Доброй ночи, – и они ушли.
«Как неживая, – огорченно подумал садовник. – Она и играть-то, наверное, не умеет». Вконец расстроенный, он вспомнил вдруг о своей кукле, вытащил ее, расправил ей платье, пригладил волосы, посадил на подушку рядом с собой и долго разговаривал с ней, прежде чем заснуть. В полудреме ему почудилось, что она дышит.
Когда утром он вышел из комнаты, то увидел Элизабет, сидящую в коридоре на низенькой скамейке с каким-то рукоделием.
– Доброе утро, – сказала она. – Если угодно позавтракать, я провожу вас.
– Доброе, – откликнулся садовник. – Ты, что же, так всю ночь тут и просидела?
– Нет, только последние полчаса. Ждала, пока вы встанете. Я сейчас пришлю Ви убрать у вас в комнате.
Девочка отвела его на кухню и бесшумно исчезла; скоро она вернулась – так неожиданно, что садовник чуть не опрокинул кружку, когда рядом раздался ее голосок, чуть звенящий от сдерживаемого волнения.
– Кто это у вас в комнате?
– Никого, разве что Ви, – ответил он удивленно.
– Кто сидит на подушке? – настаивала она.
– А, это моя кукла.
– Ваша? Но взрослые не играют.
– Ну, не моя, конечно. Моей дочери. Так получилось, что ее кукла путешествует со мной. Когда мне грустно, я могу поговорить с ней, и мне становится легче.
– Как ее зовут?
– Не знаю. Нет, Эрика. Ее зовут Эрика.
– Краси-и-ивая, – протянула девочка.
В этот момент на пороге показался хозяин.
– Элизабет-Анна-Мария-Джен, – сурово сказал он, – не смей надоедать гостю. Тебе бы все болтать.
Девочка сникла и тихо села в углу, аккуратно сложив руки на коленях.
Уезжая, садовник подозвал Лиз к себе.
– Держи, – сказал он, протягивая ей куклу.
Элизабет отступила на шаг, спрятала руки за спину и замотала головой.
– Бери же! Моя дочь давно выросла и не играет в куклы. Это тебе. Нет? Ну, как знаешь, – забирая куклу, он понял, что девочка вот-вот расплачется. Она подняла голову, резко повернулась и убежала.
– Как знаешь, – повторил садовник и пристроил куклу на стуле у дверей. Будь он внимательнее, он бы увидел, что глаза у куклы стали круглыми от ужаса. Но он думал об Эрике и о маленькой мышке с длинным именем Элизабет-Анна-Мария-Джен, а потому ничего не заметил. Оставив куклу, он расплатился с хозяином и уехал. Но прежде чем сесть в седло, он успел увидеть, как кто-то маленький проскользнул мимо дверей и быстро вернулся в дом. Куклы на стуле не было.
Элизабет быстро шла по коридору, прижимая к себе куклу в ярком клетчатом платье. Сейчас ей совсем не хотелось попадаться на глаза ни отчиму, ни служанкам. Никто не видел, как она шмыгнула к себе и тихонько закрыла дверь.
В этой комнате, аккуратно прибранной и неуютной, мог жить кто угодно, во всяком случае, трудно было бы догадаться, что ее хозяйка – маленькая девочка. Ни игрушек, ни книжек, ни нарядных платьев и ленточек – голые стены, чисто выскобленный пол, постель, накрытая темно-синим покрывалом, сундук да пара стульев возле деревянного стола. Элизабет посадила куклу на подоконник и открыла свою рабочую шкатулку.
– Имей в виду, если ты хочешь жить в нашем доме, – важно сказала она, вдевая нитку в иголку, – тебе нельзя носить такие красивые платья, – девочка нашла в сундуке черную шелковую косынку и взяла в руки ножницы. – Сейчас я сошью тебе другое.
Маленькая Лиз проворно работала иголкой – вскоре было готово простенькое черное платье. Она переодела куклу и взяла ее к себе на колени.
– Так лучше, – кивнула она. – А это мы спрячем. У тебя очень красивые волосы, но разве можно ходить такой растрепой? – девочка попыталась пригладить рыжие с золотым отливом нити, из которых были сделаны волосы куклы, потом взяла гребень и гладко зачесала их назад, заплела в тугую короткую косичку. – Вот так. Но все равно – такие рыжие… Что же нам делать? Остричь? Жа-а-алко. Постой! – из обрезков ткани Элизабет выкроила маленькую косынку и повязала голову кукле. – Другое дело. Помни, я держу тебя в доме из милости, поэтому ты должна вести себя подобающим образом. И перестань улыбаться! Нельзя, когда в доме траур. Ты слышишь? Ах, ты негодница! Я накажу тебя!
Лиз вскрикнула: ей померещилось, что на глазах у куклы выступили слезы.
– Я не буду тебя пугать! Не буду больше! – она прижала куклу к груди. – Но улыбаться и правда нельзя: отец тебя выгонит. Ой, меня зовут! Жди здесь.
Девочка быстро смела со стола обрезки, сунула куклу в сундук и вышла. Перепуганная Эрика осталась в темноте.
Только вечером, уже перед сном, Элизабет вытащила куклу из сундука.
– Я хочу, чтобы ты помогала мне по дому, – заявила она. – И я знаю, что делать, чтобы ты смогла выходить из моей комнаты, – девочка взяла ножницы и спорола с лица куклы ее яркую шелковую улыбку.
Целыми днями маленькая Элизабет сновала по дому, спокойная, очень серьезная и деловитая: в хозяйстве нужна женская рука, а после смерти жены отчим Лиз не собирался ничего менять, тем более что падчерица отлично справлялась с делами. Куклу она повсюду таскала с собой, Эрика ни о чем не думала и ничего не чувствовала. Ей было все равно. Она была куклой. Когда хозяин впервые увидел ее в руках у Элизабет, его даже передернуло:
– Что за… Что это у тебя?
– Моя кукла, ее зовут Эрика, – ответила девочка.
– Где ты ее взяла?
– Мне подарил один постоялец, помните, он ночевал, когда в городе был праздник. Он сказал, что ему она не нужна, и оставил ее мне. Она помогает по дому.
– Такая же серая, как ты сама, – фыркнул отчим. – Убери это с моих глаз.
Элизабет так и сделала, выскользнув вместе с игрушкой из кухни, но носить куклу с собой не перестала.
Однажды ночью – был конец лета и в доме целыми днями варили варенье – Лиз проснулась и села в кровати. Ее мучила какая-то мысль. Она встала, тихонько оделась, взяла куклу и выскользнула из комнаты, Эрика впервые за многие месяцы даже почувствовала легкое любопытство, так странно и необычно вела себя девочка. Было очень темно, но Лиз помнила каждую скрипучую ступеньку и бесшумно спускалась куда-то вниз. Вдруг она остановилась, крепко обняла куклу, и Эрика поняла, что девочка вся дрожит. «Нельзя! Нет, нельзя, нельзя!» – шепнула она самой себе, повернулась и так же тихо пошла обратно. Потом опять внезапно остановилась, села на корточки в тени большого кресла. Эрике почему-то стало страшно. Лиз легонько раскачивалась из стороны в сторону, баюкая куклу. «Не бойся, не бойся, – едва слышно приговаривала она, – мы дома. Бояться нечего. Всё тихо, все спят». Немножко успокоившись, Лиз поднялась и решительно пошла дальше. Она бесшумно спустилась по лестнице – Эрика никак не могла понять, где они, – повернула раз, другой, спустилась еще на один пролет, чуть-чуть приоткрыла какую-то дверь и протиснулась внутрь. Там она положила куклу на холодный каменный пол, а сама забилась куда-то в угол; Эрика не видела, что она там делает, ей показалось, что окон в комнате нет. Потом девочка вернулась к двери, плотно-плотно закрыла ее, чиркнула спичка – и в руках у Элизабет зажегся маленький огарок свечи. Вот оно что, оказывается, они в погребе. Девочка унесла огонек куда-то вглубь, и кукла опять осталась в темноте. Что-то негромко звякнуло, зашуршало, Эрике почудились шаги: кто-то спускался по лестнице, шел за ними! А Лиз ничего не слышала, она стояла на коленях на высоком стуле, лицом к открытой дверце огромного шкафа и что-то искала внутри. Шорох снаружи стал громче: кто-то пытался открыть тяжелую дверь, в ужасе Эрика потянулась к Лиз, она хотела крикнуть, предупредить, но она была куклой и ничего не могла. Дверь дрогнула, Элизабет резко повернулась, едва не опрокинув стул, Эрика задохнулась от ужаса: испуганное личико, руки Лиз – все было перепачкано чем-то красным. И тут Эрика поняла, ужас схлынул так неожиданно, что она не выдержала и расхохоталась. Она смеялась, как никогда в жизни, и не могла остановиться. Теперь снаружи действительно послышались шаги, кто-то торопливо стал спускаться по лестнице, наверное, Ви, встревоженная странными звуками, доносящимися из погреба, а Эрика все смеялась и смеялась, от смеха не в силах встать, у нее даже слезы брызнули из глаз. Перепуганная Лиз сползла со стула и скрючилась на полу, закрыв лицо руками. Наконец, Эрика села, отряхнула платье и протянула девочке руку: «Иди сюда, малышка, не бойся, – позвала она. – И вытри рожицу. Она у тебя вся в варенье».
июль 2005, июль 2006